Драма гипертимного ребёнка C4

Уважаемые участники שבת שלום

Продолжаем чтение отрывков из книги "Драма гипертимного ребёнка" уважаемой Ольги Викторовны Бермант-Поляковой.
Полный текст книги доступен в http://www.proza.ru/2015/08/22/1267 
Книга посвящена психологическому разбору повести "Динка" Валентины Осеевой и, собственно, ее главной героини - Динки.

От вопросов индивидуального устройства и статики мы обращаемся к вопросам взаимодействия и динамики.


Начало их отношений выглядит не столь безоблачным. Встреча героев в первый раз, где она платит спасителю неблагодарностью (Динка оклеветала мальчика и он был избит хозяином), впервые в жизни заставляет девочку раскаяться в содеянном и захотеть получить прощение. Встреча героев во второй раз, где Лёнька подаёт деньги поющей Динке, убеждает его в том, что оклеветала его нищенка, существо ниже его в иерархии. Это автоматически делает обиду, нанесённую ему, ничтожной. Он берёт её под свою защиту и назначает обидному слову "Макака" новый контекст, лестный для Динки, - она принимает его покровительство.

Несмотря на колоссальную разницу в сословном происхождении, уровне жизни и образования, оба чувствуют в другом родную душу, - оба одиноки, Лёнька не имеет близких, а Динка не понята ими. Их встреча означает конец одиночества, и "мы" героев преобразует каждого из них на свой лад.

У Динки перестаёт работать психологическая защита "отрицание", ведущая защита эпилептоидной натуры, и она начинает тосковать о других и бояться за них. В англоязычных странах это называют "сепарационной тревогой", в дореволюционном русском языке Осеевой это "надсада" (надсаживаешь себе сердце, думая о ком-то). Однокоренные слова "досада" и "досаждать", а состояние человека, которому досаждают другие люди или собственные мысли, называется "раздосадованный" кем-то или чем-то человек.

Девочка тоскливо слоняется вдоль забора от одного угла к другому, поминутно взглядывая на тропинку, потом она бежит домой узнать, сколько времени, и, в надежде увидеть Ленькин флажок, возвращается назад. Но флажка нет…
«Может быть, приехал из города хозяин баржи и Леньке никак нельзя уйти?» с тревогой думает Динка. (Д Ч2Гл2)

Лёнька, обретя "мы", перестаёт обесценивать испуг и страх и называть людей "глупыми" за то, что они чувствуют.

Фантазия Динки снова разыгрывается… Девочка представляет себе, как подходит к их забору страшный бородатый человек, еще не совсем убитый, но весь в крови…
«Где она? — грозным шепотом говорит он и закидывает за забор одну ногу, потом другую. — Где та девчонка, что висела на моей бороде, а… а?..»
Динка машет рукой, вскакивает, хочет бежать. Она понимает, что все это она придумала сама, но от страшных мыслей никак нельзя избавиться. Они приходят и днем и ночью. Если бы случилось что-нибудь такое, что бы сразу отшибло эти мысли… Может, считать до двадцати? Или найти какую-нибудь приставучую скороговорку, вроде: «Карл у Клары украл кораллы… Карл у Клары украл кораллы…»
Мама как-то раз сказала, что такая глупость засоряет голову. А Динке как раз и надо засорить голову, чтоб не думать о страшном. (Д Ч2Гл39)

Динка страшится, что хозяина убили "не насовсем" и он вернётся и отомстит ей за нападение на него на пристани. Испуг Динки сегодня назвали бы острым стрессовым расстройством, а психиатры старой школы диагностировали бы ментизм (Ментизм - эпизодически возникающий ускоренный поток неконтролируемых и обычно бессвязных мыслей, воспоминаний, представлений (Сhaslin, 1914). Депрессивный ментизм отличается от навязчивостей тем, что при отвлечении внимания больного поток мыслей или образов прекращается. Другое название ментизма - эпилептоидный психоз, все варианты сейчас уже не употребляются, а в клинической практике встречаются как и прежде).

Сегодня он не собирался заходить к Степану и на дом, так как торопился. Его беспокоила Динка. Девочка выглядела какой-то запуганной, и, когда под вечер он, приезжая из города, звал ее на утес пить чай, она нерешительно оглядывалась вокруг и качала головой:
«Нет, Лень. Уже скоро вечер, деревья и кусты станут черными…»
«Да какой сейчас вечер? Еще до приезда твоей матери целый час! Пойдем!» звал ее Ленька.
«Нет… Лучше побудь здесь. Я, знаешь… — Она прижимала к щели лицо и тихо говорила: — Я хозяина твоего боюсь…»
«Да брось ты об нем думать! Зачем он тебе нужен?!»
«Как — нужен? — Динка в испуге трясла головой. — Он мне совсем не нужен! Совсем не нужен!»
«Ну, так чего ты к нему пристала?» — возмущался Ленька.
«Не я к нему пристала, а он ко мне пристал. Вот так закрою глаза — и сразу подымается, подымается… Особенно если темно… И даже дома… Я так боюсь. Лень… — морщась, говорила Динка и тихо добавляла: — У меня вообще всякое в голове страшное. Я и НЕ хочу думать, а думаю…»
Ленька растерянно глядел в ее испуганное лицо и не мог понять, что с ней случилось. (Д Ч2Гл40)

Лёнька, как умеет, лечит её расстройство:

Динка подошла и стала около Леньки.
— Вот, слышь, парень, и ты, подружка, какую я вам новость сейчас сообщу! — таинственно сказал Вася и, захватив ладонью свой подбородок, добавил: — Вот дело какое! Теперь уж сам видел я вашего хозяина! (Ленька метнул на него быстрый, тревожный взгляд, Динка широко раскрыла рот.) Самолично видел, детушки мои! Убили его, милые мои, насмерть! Так убили, что дальше ехать некуда! В лучшем виде! — Он развел руки и поглядел на Динку. — А то ведь знаешь как… Бают люди, а докель своими глазами не увидал, все думалось: ну как встанет он да побегит? Так ведь?
— Конечно, — с дрожью в голосе сказала Динка. — Встанет да побежит…
— Ну вот, — удовлетворенно кивнул Вася. — Дак я и поехал: дай, мол, сам погляжу! И верно, гляжу — убили насмерть… И схоронили под землей в глы-бо-кой яме, да еще камней навалили сверху! Шабаш ему теперь! Ни рукой ни ногой не шевельнуть! Раз — то, что мертвый, а два — то, что камнями заваленный! Вот как! — Вася выпрямился и, бросив торжествующий взгляд на Леньку, схватился за щеку и закачал головой. — Ох, и завалили ж его…
Динка неожиданно засмеялась, брови ее подскочили кверху, глаза засияли.
— Так и надо! — быстро сказала она. — Это хорошо, что его уже закопали, правда, Лень?
— Еще бы! — усмехнулся Ленька. (Д Ч2Гл51)

До встречи с Лёнькой Динка со всеми грустными, печальными, страшными, пугающими чувствами справлялась одним проверенным способом –отрицанием действительности:

Один раз мать читала очень грустную повесть о мальчике, которого отдали из приюта в деревню к очень злой женщине. Динка сидела на порожке и слушала. Она сидела тихо, размазывая на щеках слезы, и только в самых грустных местах повести молча ударяла себя кулачком в грудь.
«Пустим ее…» — как всегда, попросила Мышка.
«Попробуем… Диночка, ты уже научилась хорошо слушать?» — опросила мама.
«Научилась, — серьезно ответила Динка. — Но только мне лучше сидеть на порожке, потому что я иногда ухожу за дверь и что-нибудь меняю». «Как это?» удивилась мать.
«Ну, просто я сама все меняю… Плохие у меня сразу умирают, а хорошие ходят гулять и все самое вкусное едят, и я там с ними… мед-пиво пью, по усам течет», — задумчиво сказала Динка.
«Но ведь ты плакала сейчас, — напомнила мать. Она была совершенно озадачена тем «выходом», который нашла для себя Динка. — Почему же ты плакала?»
Динка вздохнула:
«Я не успела переменить, он уже умер».
(...)
С тех пор как только Динка во время чтения, поднималась и уходила за дверь, Мышка тихо говорила:
«Пошла уже… варить мед-пиво…» (Д Ч1Гл28)

Выбор матери читать детям печальные книги и тем самым расстраивать до слёз детей продиктован паранояльной идеей вырастить из них сочувствующих, эмотивных людей:

Вечером, когда дети заснули, сестры допоздна обсуждали этот случай [пароксизм ярости у Динки, её кататонию и головную боль].
«Да, я, кажется, сделала большую глупость… Она еще слишком мала для такой грустной книги», — каялась мать.
«Но зачем же вообще читать такие книги, даже и старшим детям? Зачем это нужно, чтоб они сидели перед тобой и плакали? Почему не читать им сказки, какие-нибудь веселые стихи, наконец…» — волновалась младшая сестра.
«Подожди… Я читаю и сказки и стихи, — нетерпеливо прервала ее Марина. Но этого мало. Они должны знать, что в жизни бывает много горя и несправедливостей. И если они плачут, так что хорошие слезы. Значит, они понимают, жалеют, они будут бороться против этих несправедливостей. Я же воспитываю их, Катя, на этих книгах!» (Д Ч1Гл28)

Похожим образом паранояльная Дашкова не откликалась эмоционально на переживания детей в бурном море во время качки, не сочувствовала им, а отрицала их страх и своим примером учила их отрицать тревогу и ничего не бояться. Современные психологи называют такое взаимодействие empathic failure, эмпатическим провалом в отношениях. В книге много примеров на то, что девочка в семье живёт невпопад с мамой и сёстрами.

Единственный эмпатический провал в отношениях Лёньки и Динки – это его нежелание ходить с сундуком, который Динка мастерит для него под руководством Никича. Всё остальное время он эмоционально на её волне и откликается на девочкины чувства, о которых она не умеет рассказать другим людям словами:

— Макака, миленькая! — прижав к щели серое от пыли лицо, тоскливо говорил Ленька. — Скучно тебе одной… Но вот погоди, я еще только раза три съезжу в город, а тогда все дни с тобой буду. Гулять будем, чай пить… Я и завтра пораньше вернусь, ладно?
— Ладно, — кивала головой Динка и молча, без улыбки глядела на него из щели, держась обеими руками за доски и напоминая маленького грустного зверька, посаженного за решетку.
— Макака, что ты такая? — спрашивал Ленька, и сердце его сжималось от жалости. В этой робкой, молчаливой девочке, покорно кивающей головой в ответ на его утешение, не было и тени прежней капризной, озорной, безудержно веселой и требовательной к нему Макаки, и Ленька с нарастающей тоской вглядывался в ее некрасивое, словно застывшее в одном выражении, такое незнакомое, но дорогое ему лицо, повторяя с горечью и тревогой: — Макака!.. Улыбнись хоть… засмейся… Подменили тебя, что ли? (Д Ч2Гл42)

Тем самым Лёнька действует как эмотивный психотерапевт: он даёт Динке "исправляющее переживание" бытия понятым Другим.

Эмотивная Марина Леонидовна тоже чувствует и видит, что её дочка не такая, как обычно, - но размышляет об этом над кроваткой спящей девочки или наедине с самой собой, в отличие от Лёньки, который чувствует, видит и пытается быть вместе с Динкой в её переживаниях.



Прошу обратить внимание уважаемых участников на роль влюбленности в эмпатической связи и успешного покровительства во формировании влюбленности для эпилептоида